«Друзья, правдолюбцы, хозяева
продутых смертями времен,
что вам прочитала Цветаева,
придя со своих похорон?»
Арсений Тарковский

Рябиново-яблочное 31 августа. Желтый сквозь зелень и, как правило, солнечный день. С 1941 года он практически не изменился. В то воскресенье в Елабуге Родина даже не попыталась спасти своего самого чрезвычайного поэта ХХ века. Марина Цветаева покончила с собой. Она, всю жизнь предпочитавшая всем знакам препинания тире, изменила своим идеалам — и поставила точку. Большую. Жирную. Необратимую. Ее уже не было в живых, когда три предсмертные записки попали к своим адресатам. Первая объясняла ее Муру жизненный тупик, в который попала мать. Вторая, с советским обращением «Дорогие товарищи!», просила людей позаботиться о 16-летнем сыне. Третья — Николаю Асееву в Чистополь — с мольбой об усыновлении Мура. Мур, Мур, Мур… И еще: «Не похороните живой! Хорошенько проверьте».

Через несколько дней Мур получил свидетельство о смерти матери. В графе о роде занятий умершей стояло: «Эвакуированная»… Буквально за несколько дней до самоубийства Цветаева написала заявление: «Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда». Столовую открыли зимой 43-го, когда Цветаевой уже не было в живых, а Мура сперва переэвакуировали в Ташкент. Потом призвали на фронт, где он, очень крупный и очень неспортивный юноша, был смертельно ранен в июле 44-го…

Мать и сын вернулись в Россию 18 июня 1939 на теплоходе «Мария Ульянова». Сергей Эфрон — глава «цветаевского» семейства — приплыл на родину чуть раньше теплоходом «Андрей Жданов». Москва встретила Марину, как и полагалось, со словами «Белогвардейка вернулась!» А чего она хотела? Клейменная. Из бывших. Парижанка. Для таких не пекут караваи, для таких уготована только соль. В неограниченных количествах. Дочка Аля была первым пудом белой смерти производства СССР, который Цветаевой пришлось глотать, не заедая. Ее обвинили в шпионаже. За ней в мясорубку отправился хоть и без верности, но горячо любимый супруг. Как шутили в ту пору: «Ждал орден — на ордер». И понеслось: тюремные очереди, хлопоты, страх за себя, как за последнюю опору попавшей в мясорубку семьи, и за Мура, которого обожала тиранически. Она была страстная и страшная мать, сделавшая из сына идола. Эфрон-отец даже называл сына с нежным сарказмом «Марин Цветаев» — до того они были схожи и норовом, и одаренностью. Она жаждала вырастить из Мура гения, но забыла научить его жить среди людей. Ушла, оставив его изгоем, «волчонком — еще волчей»…

Испугался даже Пастернак, с которым у Марины некогда был бурный эпистолярный роман. Он, впрочем, помог Цветаевой наладить переводческую поденку — чтобы сводить концы с концами, однако дистанцию соблюдал. Боязнь его, несомненно, была окрашена политической эмалью, однако присутствовал в ней и попросту мужской оттенок. Это жн он сказал, что, мол, у Цветаевой даже керосинка пылает Зигфридовым пламенем, и так, мол, нельзя — начнется пожар, загорится дом… Загорелся.

Марина своей последней поры была окутана нищей элегантностью: низкие каблуки, широкий пояс, недлинная стрижка, те самые янтарные бусы и руки в серебряных браслетах. «В вечной дымке своей папиросы» и с глазами цвета крыжовника. Она боялась машин, эскалаторов и лифтов, а ее смерть стала скорее изумлением, чем самой смертью. Позже Лидия Борисовна Лебединская рассказывала: «Крученых позвонил мне утром 18 июня и заявил категорически: «Сейчас купишь две бутылки кефира, два батона, заедешь за мной (а он жил в доме ВХУТЕМАСа на Кировской), и мы пойдем на Покровку за Цветаевой, и поедем ко мне на дачу… Он снимал в Кускове чулан, чтобы уезжать туда в жару. Марина все время улыбалась, радовалась парку, катались на лодке, потом Крученых заказал обед у своей «хозяйки»… И она, и Мур ели с наслаждением — видно, что подголадывали». Еще Лебединская вспоминала цветаевские резиновые тапочки, «белые с голубым и перепонкой». Марина шагала в них очень твердо, только все время хватала и дергала сына — у нее же ничего больше не было…

И еще одно прикосновение — через пианистку Елизавету Лойтер. Она была последней из чистопольской эвакуации, беседовавшей с Цветаевой. 27 августа Лойтер оказалась на пристани с мальчиком из интерната, которого везла в Казань к врачу. В очереди к ней подошла Цветаева, представилась и попросила купить билет до Елабуги. Они долго ждали пароход, говорили о жизни и ели арбуз. Тогда Марина сказала Лизе, дескать, человеку немного нужно — клочок твердой земли, чтобы поставить ногу и удержаться. Но смысла этой фразы Лиза тогда не поняла. Да и никто бы не понял…