День рождения у меня еще не скоро, но если вы все-таки решитесь посетить вечеринку в мою великую честь, подарите мне книгу. На ваше усмотрение. Если у вас хватит ума презентовать мне сборник анекдотов Трахтенберга (Царствие ему Небесное!), я огорчусь, потому как таковая уже имеется у меня в уборной. Беспорядочная подшивка «Космополитена» кочует в моем доме из кухни в ванную и из ванны в кухню, грубо говоря, не дальше туалета. «История Украины», кстати, и Уголовный кодекс обитают примерно в этом же районе. «Депеш Мод» Жадана третью неделю не могу найти. Я редко бросаю начатое, но после «Войны и мира» у меня это впервые. Ну, сил уж не было дочитывать. Значит, искать не буду. О том, как попал в мою квартиру О´ Генри вообще понятия не имею (наверное, пришел за мной из абрикосового периода).

Когда-нибудь у меня будут дети. И знаете, что я куплю в первую очередь? «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна» и сборник сочинений Николая Носова в пяти томах. Иногда я вспоминаю настольную лампу в детской, папу с книгой в руке и мысленно благодарю его за то, что он не купил мне Тамагочи. Дальше вы прочтете о главных книгах моей жизни. В этом списке не будет «Анны Карениной» и булгаковских влюбленных, при всем моем уважении к Мастеру. Это иные произведения, основная заслуга которых состоит в том, что они попались мне в руки в нужное время и в нужном месте.

«… Наверху, в своей хижине, старик опят спал. Он снова спал лицом вниз, и его сторожил мальчик. Старику снились львы». Сложно сказать, кого я полюбила больше: Хемингуэя, старика, мальчика или несчастную рыбину. Наверное, все-таки море. К Хемингуэю я больше не прикасалась. Боюсь все испортить. Пусть жалость и вера останутся для меня главными его уроками. Но на вопрос «Любимая книга?» я неизменно отвечаю «Старик и море». Зря. Это давно уже больше, чем просто книга. В свое время произведение это породило целую кучу споров и лавину критики — куда ж без нее. Но единственно важным для Хемингуэя было мнение его современника Фолкнера. Он ответил следующее: «На этот раз он нашел Бога, Создателя. До сих пор его мужчины и женщины творили себя сами, лепили себя из собственной глины; побеждали друг друга, терпели поражения друг от друга, чтобы доказать себе, какие они стойкие. На этот раз он написал о жалости — о чем-то, что сотворило их всех: старика, который должен был поймать рыбу, а потом потерять; рыбу, которая должна была стать его добычей, а потом пропасть; акул, которые должны были отнять ее у старика, — сотворило их всех, любило и жалело». Без малого через десять лет Хемингуэй застрелился.

Джон Стейнбек встретился мне гораздо позже. И, традиционно, после «Гроздьев гнева» я за него больше не бралась. Я слишком нетерпелива к романам, меня пугают большие книги. Так что это — одна из моих немногочисленных побед над своим страхом. История обычной семьи с обычной фамилией Джоуд, которым противостояла Америка в эпоху Большой депрессии. Вряд ли можно недооценить того врага, который выдернул у тебя из-под ног землю, будто плетеный коврик. Землю, на которой рождались, жили и умирали предки, которая была частью семьи. Долгая дорога из штата Оклахома через штат Неизвестность в штат Калифорния, меж зарослей яростного винограда. Вовек не встречала столь громкого и точного названия. И раз уж разговор зашел, то согласитесь, книга, какая бы она ни была, не может нравиться от первой до последней строчки: где-то слишком остро, где-то слишком тупо, периодами много, периодами мало. Но как только вы сталкиваетесь с апофеозом лоб в лоб, он ставит вас перед выбором: только «да» и «нет». Стейнбек — да, слишком уж сочны его гроздья, сочны до гневных слез. Это нормальная реакция. Иной не существует. Понять это можно лишь спустя полтысячи страниц… И представьте себе, после выхода романа в свет, против него развернули газетную компанию, обвиняя в подтасовках и ангажированности. Заступилась за Стейнбека Элеонора Рузвельт, жена президента. Книга ей понравилась, о чем она и заявила публично. А в 1939 году сенатский комитет по вопросам образования и труда начал слушания о положении сезонных рабочих в Калифорнии. Ситуация небывалая. Правительственное заседание как реакция на роман. Это ли не победа?

Три года назад я бы и не подумала писать про Сашу Соколова. Но «Школа для дураков», по видимому, сродни хорошему вину, должна отлежаться в памяти, найти себе удобное местечко, что ли. Я не знаю, о чем эта книга. Надеюсь узнать еще лет через пять, если повезет. Но это однозначное великолепие. Только безумец способен прочесть подобный манускрипт, содержащий слова без пробелов, периодически меняющуюся разрядку в самых недоступных для разума местах, поток эмоций, мыслей, слов… Ура! I am безумец! Какой-то подросток, свалившийся невесть откуда, спорит не с тобой и не со мной, не с социумом, не с нормами, а с самим мирозданием. Все в этом мире по-лоховски, все дурно, все условно: и смерть любимого учителя, и рай на даче, и ночная птица козодой. И даже Веточка Акатова что-ли? Нет, Вета настоящая. Наверное, настоящая. Не знаю. Блин, да у него же шизофрения, унаследованная от бабки! А может шизофрения у автора? или у меня? Не знаю.

Здесь нужно ловить каждое слово и опасаться чтения по диагонали. Оно убивает шизофрению, а значит — убивает текст. Вы поймете меня, как только позволите «Школе для дураков» овладеть собственным сознанием. Журнал Esquire (номер за февраль 2007) опубликовал статью, в которой приводятся цитаты Саши Соколова («писатель, 63 года, место проживания скрывает»). Не скрою, мне стала интересна сама личность автора после прочтения романа. Вот одна из его фраз: «Русский язык — моя родина. Виртуальная, разумеется. Она у нас, что называется, грандиозней жизни. И, кстати сказать, толковей». Знаете, какого внимания заслуживает эта книга? Такого, которое будет прямопропорционально сумме безумия автора, героя и самого текста. Дай бог, чтобы у вас были заначки на черный день. Мой амбар внимания Саша Соколов нагло обчистил.

А мой кошелек нагло обчистила Толстая. Вот это истинно МОЁ — по духу, по рифме, по характеру, да по всему на свете! В разделе «Модное чтиво» книги Толстой никогда не мелькали. «И слава богу», — сказала бы она. «И слава богу!» ― говорю я. Литература для людей думающих, а скорее ― для людей, думающих стильно (или сильно — я иногда путаюсь), ― вот это Толстая, согласна! Ее книги — это печатная «школа злословия» о самом дорогом на свете: об абрикосовом детстве, о людях «с окраины», о безответной, доведенной до критической точки любви к России. Чего только стоит «Кысь»? Это же просто «ути-пути». Единственное литературное чудовище, выписанное с такой нежностью и любовью, что шкурка на нем так и лоснится. Вот послушайте:

«В тех лесах, старые люди сказывают, живет кысь. Сидит она на темных ветвях и кричит так дико и жалобно: кы-ысь! Кы-ысь! — а видеть ее никто не может. Пойдет человек так вот в лес, а она ему на шею-то сзади: хоп! и хребтину зубами: хрусь! — а когтем главную-то жилочку нащупает и перервет, и весь разум из человека и выйдет».

Ну, разве не чудо? Там еще есть «грибыши» всякие, «огнецы» — и все такое жирненькое, такое вкусненькое. Это, знаете ли, новое слово в литературе и технике! Просто текстовый рог изобилия! Я, наверное, на этом остановлюсь, ибо сама иногда боюсь количества своих «ути-пути». Короче, прочитайте Толстую — ее, несмотря на фамилию, не так уж и много. Зато сытно.

В разделе «Из последнего» у меня расположился Сергей Донатович Довлатов. Мне импонирует этот человек способностью жить легко. Все его произведения — это сплошная автобиография, сплошная самоирония, так сказать легкое самобичевание прутиком — чтобы все по-честному и чтоб себя не обидеть. Ему как-то пофиг. Он не тыкает носом в манную кашу, как любит это делать Толстая, но он с большим упоением поковыряется в ней. Он не гурман, но гений, абсолютно не морочащий себе голову по этому поводу. Новичкам советую прочесть «Наши» — повесть в духе семейного альбома в формате txt, начиная от прадеда и заканчивая фокстерьершей Глашей — довлатовской «берёзовой чурочкой». «Заповедник» — простая исповедь о сложном выборе: как и почему автор решился на эмиграцию. Потом «Иностранка», «Ремесло», «Соло на ундервуде» — и пошло-поехало. Ненавязчиво, тонко, местами смешно до коликов в животе. Спрашивается: с какого такого перепугу советская власть его не печатала? Ответ прост. Советской власти все нипочем, кроме одного: когда ее в упор не замечают. А ему плевать. Вчера дочитала его «Марш одиноких». Еще хочется! Эх, видать, разорит меня не только Толстая!